Средневековые мистики

Медитации Колесницы в визионерском стиле, разработанном рабби Нехунией, практиковались долгое время и после его смерти, но только втайне, потому что оставалось уже очень немного подлинных мастеров этой техники, способных передать её ученикам.

За пределы тесного круга посвящённых его наставления снова вышли лишь в двенадцатом веке, когда вдали от Святой Земли, в Провансе (Франция), появилось руководство под названием «Бахир». Учёные сомневаются, что этот трактат принадлежит перу самого рабби Нехунии, но в любом случае здесь содержатся весьма характерные для его стиля указания к визионерскому путешествию, участники которого, медитируя в компании мистических товарищей, восходят к Престолу Бога через ступени страха Божьего, любви и страстного стремления.

Книга «Зогар», появившаяся в тринадцатом веке в Испании, первоначально считалась собственноручными записями рабби Шимона бар Йохаи о его жизни и учении. Но подлинным автором «Зогара» был обнародовавший его Моше де Леон. Будучи и сам одарённым каббалистом, де Леон всё же посчитал, что мистицизм средневековой школы Меркабы завоюет признание быстрее, если посвящённый ему трактат будет связываться с именем одного из самых высокочтимых вероучителей древности. Кроме того, для каббалиста, жившего в Испании в самый разгар гонений на инакомыслящих, решение выдать своё учение за обнаружившийся чудесным образом «классический» текст было столь же благоразумным, сколь и дерзким шагом.

Как уже говорилось, духовное знание обретается скорее опытным, нежели выводным путём, и судить о нём следует по иным критериям, чем о знании сугубо интеллектуальном. Поэтому, с точки зрения каббалиста, назвать «подделкой» такое руководство по медитации, как «Зогар», было бы неправомерно, и современные учёные, поступающие так, заблуждаются. «Зогар» — это собрание медитативных упражнений, замаскированных под притчи и речения рабби Шимона и мистических товарищей из его кружка, любовные стихи, восхваляющие Шехину, молитвы и мистические толкования библейских эпизодов. И если судить об этом трактате по его содержанию, то невозможно отрицать, что де Леон достаточно точно передал учение своего прославленного предшественника.

Пресловутые «неясности», которыми изобилует «Зогар», служили де Леону защитой не только от инквизиции, но и от потенциальных оппонентов в среде раввинов. Понять эту книгу мог любой его современник-каббалист, зато чуждому мистике представителю ортодоксальной иудейской верхушки она казалась загадочной.

Но Авраам Абулафия, даже будучи современником и соотечественником Моше де Леона, не стал прибегать к подобным хитростям. Этот «народный пророк» распахнул врата в мистическое товарищество перед всеми, кто отвергал интеллектуальный подход к Торе и искал просветления в созерцании её букв. Продолжая традицию мистиков Меркабы, Абулафия вслед за своими предшественниками предписывал ученикам выполнять ритуальное очищение, поститься и соблюдать дисциплину.

Но, в отличие от мистиков древности, он не нуждался в одобрении всей общины и не дожидался дозволения на проповедь своего учения. Провозгласив себя пророком в возрасте всего тридцати с небольшим лет, Абулафия стал собирать учеников из всех слоёв общества, принимая в своё мистическое товарищество еврейских женщин и неевреев наравне с мужчинами-евреями. Абулафия был не только вдохновенным учителем, но и плодовитым писателем. Он оставил после себя множество руководство по медитации, а также автобиографию под названием «Тайный сад сокровищ», в которой в общих чертах изложены история его жизни и суть учения.

В 1280 г., в год обнародования «Зогара», Абулафия открыто осудил папу Николая III за антисемитизм и был брошен в тюрьму в Риме, но, в точном соответствии со своим публичным предсказанием, вышел на свободу через двадцать восемь дней, после того как папу постигла внезапная смерть. Затем в окружении верных учеников, следовавших за ним повсюду, Абулафия бежал от гнева раввинов в Мессину (Сицилия), где провёл около года. В 1290 г. он выступил с ещё одним публичным объявлением — на сей раз о том, что пришествие Мессии состоится именно в этом году. Этим он снова восстановил против себя раввинов и вынужден был переселиться на Мальту.

Каббалистов из школы Абулафии связывали с учителем тесные узы душевной близости. Чтобы оценивать учеников по достоинству и поддерживать гармоничную обстановку в своём мистическом товариществе, Абулафия назначал личные испытания всем, кто желал вступить в его школу. Эти испытания позволяли определить характер ученика и степень его преданности делу, а также проверить его способности к работе с перестановками букв еврейского алфавита. Если новичок не выдерживал первый экзамен, ему давали второй шанс, но на этот раз он не знал, что его испытывают. Если и в этом случае он терпел неудачу, но затем возвращался, осознав и исправив свою ошибку, его не прогоняли. Абулафия был снисходителен: он предоставлял такому ученику ещё три шанса, принимая его в школу с «испытательным сроком», в течение которого новичок учился, но не получал уроков медитации. Если он не выдерживал и это испытание, его выгоняли. Те же, кто выдержал проверку, проходили церемонию посвящения, в которой Абулафия приносил устную клятву верности ученику и демонстрировал ему десять письменных перестановок букв в дополнительных Именах Бога.

Ученики, прошедшие испытание, осваивали технику медитации, свободную от образов и умозрительных представлений, ибо Абулафия полагал, что приблизить приход Мессии может только медитация на Небытие. С этой целью он свёл изощрённые визуализации мистиков Меркабы к простому созерцанию букв священного Имени, Йод-Хе-Вау-Хе, выстроенных в форме колесницы. В отличие от своего современника Моше де Леона, Абулафия стремился излагать каббалистическое учение открыто и ясно. Он утверждал, что вспышки света и звуки, появляющиеся в ходе медитации, есть не что иное, как психофизиологические явления, свидетельствующие об определённых этапах преображения сознания. Чтобы войти в сферу «безмыслия», достаточно просто смотреть на буквы Торы, не пытаясь постичь их смысл. Поэтому Абулафия говорил ученикам, чтобы те перестали «читать» Тору и просто позволили ей раскрыться в виде сочетания свящённых Имён, образующих её тонкую структуру. По этой же причине он предостерегал от попыток использовать медитативные техники в магических целях.

Ещё один кружок каббалистов, практиковавших церуф (перестановки букв), сложился под руководством Исаака из Акко, современника Абулафии. В книге «Оцер Хайим» («Сокровища жизни») Исаак попытался доказать, что перестановка букв есть кратчайший и вернейший путь к достижению близости с Богом. Но мистические товарищи Акко, в отличие от учеников Абулафии, вели аскетический образ жизни, и учитель предъявлял к ним весьма суровые требования. Если Абулафия предоставлял соискателям несколько возможностей отстоять своё достоинство, то Исаак ограничивался лишь тремя испытаниями (на самоотречение, преданность и пророческие способности) и отводил на них гораздо меньше времени. Исаак не уставал повторять, что цель каббалиста — достичь Небытия, не задерживаясь на «низших» ступенях. Именно поэтому он требовал от учеников предельной отрешённости. Его аскетический стиль получил название «гистапкут» («умеренность, воздержанность»). По существу, Исаак применял те же техники церуф, что и Абулафия. Однако он внёс в них некоторые дополнения, стремясь акцентировать идеи «греха» и «страдания». Например, он рекомендовал ученикам воспроизводить в медитации историю мученичества рабби Акибы и его товарищей и в память о его страданиях воздерживаться от чувственных удовольствий.

Конечно, Исаак из Акко и его ученики были исключением из правила: большинство каббалистов-сефардов воспринимали Бога как Возлюбленного и стремились не мученичеству, а к единению с Божеством. Но их собратья из средневековой Германии вывели идеал умерщвления плоти на такой уровень, какого не достиг даже суровый Исаак. Немецкие каббалисты-ашкенази, называвшие себя «хасидим» («благочестивые»), отдали предпочтение образу Бога как Судии и наполнили почерпнутое у ранних мистиков Меркабы понятие «страх Божий» новым, сугубо аскетическим смыслом. Демонстрируя силу своей страстной устремлённости к Божеству, зимой они катались голыми в снегу и погружались в ледяную воду, а летом обмазывали свои обнажённые тела мёдом, чтобы привлечь жалящих пчёл. Путь, которым они следовали, не имеет ничего общего с практиками одноименного позднейшего течения. Впрочем, письменных изложений своего учения средневековые немецкие «хасиды» не оставили, и судить о нём мы можем лишь по недоумённым отзывам современников.
Мистики Сафеда

Статуса, сравнимого с авторитетным положением мудрецов-таннаев, мистические товарищества вновь достигли только в Сафеде в XV – XVI вв. Между прочим, ученики знаменитейшего из вероучителей того периода, Ицхака Лурии, верили, что в их наставника воплотилась «искра» души самого рабби Акибы, а в них самих — души товарищей этого великого мистика. Поскольку община Лурии сложилась в Святой Земле, в тех же климатических и географических условиях, что и ранние товарищества, воспроизвести их образец оказалось довольно легко. Но не следует упускать из виду, что почву для этого подготовили несколько других великих каббалистов, трудившихся в Сафеде на протяжении шестнадцатого столетия. «Призванный» в Палестину своим духовным водителем, Иосиф Каро прибыл в Сафед в 1536 году и возглавил группу, в которую входил Моисей Кордоверо. К тому времени уже пользовался заслуженной известностью свойственник Кордоверо, Соломон Алькабез, основатель общины «Хаверим». Под его руководством члены этой группы медитировали на могилах своих древних предшественников, дабы установить с ними связь и превратить свои сердца и умы в сосуды Шехины. Алькабез побуждал своих учеников общаться между собой на иврите, в особенности по субботам, а также обращать внимание на нравственные недостатки друг друга.

Другой выдающийся каббалист, рабби Исайя Горовиц, возглавлял «Мишнаитское братство», члены которого учились читать наизусть Мишну (компиляцию устной Торы, составленную рабби Иегудой ха-Наси — «Иегудой-князем» — около 200 г. н.э.), входя в медиумический транс и попадая в общество духов усопших. Выбирая определённые главы Мишны и начиная чтение с тех согласных, из которых состояло имя его покойного родственника, каббалист распевал полученную мантру до тех пор, пока у него не возникало чувство, что дух усопшего освободился. Иосиф Каро (современник Горовица и автор свода еврейского права «Шулхан Арух», регламентирующего жизнь религиозных евреев и по сей день) добавил к этой процедуре медитацию на «Шему», включающую дыхательные упражнения. Со временем к Иосифу Каро явился из Мишны маггид (духовный водитель) в облике Шехины, который стал его наставником в дальнейших упражнениях. Медиумизм и явления ангелов были довольно распространены в Сафеде. Так, Ицхаку Лурии во время медитаций тоже нередко являлся маггид, провожавший его в ту или иную «духовную академию». Ари мог общаться с духами рабби Акибы, Нехунии бен Хаканы или Шимона бар Йохаи, в зависимости от настроения. Всё, что ему для этого требовалось, — направить сосредоточенный ум к «корню души» того или иного покойного учителя.

Но для того, чтобы приготовиться к столь возвышенным формам медитации, сафедский мистик сперва должен был очиститься по правилам, изложенным в «Книге тринадцати Божественных атрибутов» (этическом трактате) Моисея Кордоверо. Главное подготовительное упражнение состояло в визуализации своего тела как Древа Жизни и сосредоточении на избранном качестве как на соответствующей ему сефире. Например, если ученик желал воспитать в себе смирение, он должен был сконцентрироваться на сефире Кетер, отождествлявшейся с головой. Это упражнение служило ему напоминанием о том, что не следует ходить с высоко поднятой головой и глядеть в глаза товарищам. Сосредоточение на мозге становилось напоминанием о необходимости устремлять помыслы к Богу. Сосредоточение на лбу напоминало ученику о том, что его лицо, обращённое к миру, должно быть открытым и радостным; сосредоточение на ушах — о безраздельном внимании к Божьему слову, многократно отражённому в звуках повседневной жизни, и так далее. Благодаря этой технике Кордоверо мог оценивать в личных беседах с учениками глубину и интенсивность их кавваны. Заслужив одобрение учителя, ученик получал наставления к более сложной технике йихуд, позволявшей объединить все архетипические миры на Древе сефирот в ходе любой медитации.

В 1570 г. из Египта приехал Ицхак Лурия, владевший тайнами «Зогара», и перед сафедскими мистиками открылся новый путь. С помощью сирийского еврея Хаима Виталя, своего усердного писца и первого ученика, Ари дополнил технику йихуд особым методом под названием «тиккун», который уже практиковался в группе «Хаверим». Прежде чем взяться за тиккун (который был призван не только исправить «падшие миры», но и положить конец рассеянию евреев), ученик должен был очиститься. Для этой цели Лурия предписывал ему индивидуальное упражнение в технике йихуд, в ходе которого следовало связать определённую сефиру с соответствующими ей цветом, звуком, ангелом-хранителем и вариантом священного Имени. Сам Лурия настолько отдалился от всего мирского, настолько тесно связал свою жизнь и учение с высшими уровнями Древа сефирот, что наставления его нуждались в переводе, и эту работу выполнял Хаим Виталь, не так чуравшийся прозы жизни. Тайные записи, которые вёл этот первый ученик, исполнены благоговения перед учителем и пестрят рассказами о чудесах, которые тот творил. После смерти Виталя эти записи были обнародованы вопреки его желанию, и тонкости лурианской каббалы стали доступны и тем искателям духовной истины, которые не принадлежали к избранному сафедскому кругу. Вот типичные наставления к очищению, которые Ари, быть может, разработал для одного из своих «львят», готовившегося совершить йихуд:


1. Прежде чем войти в синагогу, подай милостыню, не раскрывая своего имени.

2. Повяжи филактерии и не снимай их до конца утреннего богослужения.

3. Вспомни всё, что ты сделал за последние сутки. Тщательно ли ты избегал причинять вред живым существам — в том числе убивать на себе насекомых? Если тебе велели не пользоваться ножом во время еды, выполнял ли ты это? Воздерживался ли ты от солёного? Держал ли ты стопы сдвинутыми, когда возносил благословения? Удерживался ли от рассеянного пощипывания бороды? Пел ли предписанное тебе песнопение, когда облачался в свои одежды?

4. Выбери наилучший день и время из тех, что назначены тебе для выполнения духовных обязанностей.

5. Повторяй слова: «Я Господь, целитель твой» (Исход 15:26) в сочетании с данными тебе перестановками букв Тетраграмматона (Йод-Хе-Вау-Хе)» <7>.


Вероятно, Ари давал ученикам особые рекомендации, помогавшие сосредоточить внимание и отгородиться от воздействия внешних отвлекающих сил. Следуя этим советам, ученик мог медитировать на собственное темя в полной тишине, визуализируя эманацию точки Небытия в сефиру Кетер (Венец). Идя по улице, он мог представлять свои ноги как сефирот Нецах и Ход (Великолепие и Слава). Но в чём бы ни заключалось конкретное упражнение, успех зависел только от интенсивности концентрации. Соединить Имя Бога с его источником в сефире Кетер удавалось только при должной степени сосредоточения.

Пройдя подготовку к йихуду, достаточно опытный ученик мог приступать к «исправлению» мира, связывая себя в медитации с Творцом. Ари мог напомнить ему, что цвета сефирот, которые предстают перед его мысленным взором, являются в действительности не физическими цветами, но атрибутами этих сефирот, то есть протекающими через них энергиями. Усвоив это, ученик осознавал, что формы и цвета — это лишь сотворённые его воображением сосуды для Божественной Мудрости, Понимания, Суда и так далее. После этого каббалист, работавший в лурианской системе, уже не отвлекался на зрелища и звуки, сопутствовавшие его восхождению, и мог спокойно пускаться в необходимый для целей тиккун обратный путь — самую сложную часть медитативного путешествия. Он приступал к нисхождению, унося с собой собранный при восхождении свет наивысших сефирот. И этой божественной благодатью, накопленной в теле и уме, он делился с каждым встреченным по дороге существом в каждом из миров. Таким образом даже самые ничтожные создания в нижайших мирах вселенского Древа возвышались и воссоединялись со своим Создателем.

Несмотря на то, что «львята» отождествляли себя с мистиками из кружка рабби Акибы, Лурия не верил, что они в состоянии преодолеть опасные иллюзии, с которыми сталкивались члены этого древнего мистического товарищества. Поэтому всякий ученик Ари должен был сосредотачиваться только на той сефире, по образу которой сформирована его душа. Достигнув высоких ступеней мастерства, каббалист лурианской школы мог связать свою душу с душой кого-либо из великих мудрецов прошлого и тем самым облегчить себе мистические путешествия; отсюда среди учеников Лурии возник обычай простираться ниц на могилах прославленных каббалистов и лежать без движения, дабы впитать энергию «корня души» покойного. Но большинству учеников рекомендовалось довольствоваться достижением той точки Древа, в которой содержались их нынешнее, прошлые и будущие «я». На этом этапе каббалист становился «просветлённым» (маскил).

По словам Ари, за всю историю лишь горстке «путешественников» удалось проникнуть в чертоги, ведущие к Престолу (это достижение он отождествлял с наивысшим духовным переживанием, которое мистик испытывает на стадии «Каменоломни душ»). Присоединиться к избранному обществу патриархов, пророков и мистиков Меркабы, удостоившихся этого свершения, — всё равно что ухватиться за конец согнутой ветви Древа. Кому не достанет духовной силы удержаться за эту ветвь, тому не поможет даже энергия его «личной» сефиры.
Хасиды

Если Ицхак Лурия был «львом» для своих «львят», то Исраэль Баал Шем Тов, «Владеющий Благим Именем», был для своих овец добрым пастырем. Ари воспарил на небеса и там остался, но Баал Шем Тов взялся опустить небеса на землю. Основатель современного хасидизма, Исраэль бен Елиезер из Меджибожа (1700 — 1760), называемый Баал Шем Товом, был «человеком, живущим со своими последователями и для них на основе своей связи с божественным» <8>. Он родился в 1700 году близ Окупа, на юге Польши, и рос сиротой в чужих домах. В отличие от состоятельного и образованного Ари, Исраэль провёл юные годы в бедности, работая прислужником в сельской школе и молитвенном доме. Он с большой нежностью относился к детям, и соседи считали его добрым, но недалёким малым — своего рода деревенским дурачком. Они и не подозревали, что молодой помощник учителя, подметавший пол в синагоге и провожавший детей в школу с танцами и песнями, по ночам осваивает на практике лурианскую каббалу, укрывшись в подвале синагоги.

Как великий мудрец и духовный учитель Баал Шем Том открылся миру лишь много лет спустя, когда дочь местного раввина пошла за него замуж против воли своего учёного брата, Гершона из Китова. И в один прекрасный день почтенный рабби Гершон из Китова поразил всю общину, объявив себя первым учеником нищего прислужника из синагоги. Так в истории еврейских мистических товариществ началась новая эпоха — эпоха, в которую каббалистическая мудрость впервые вышла за пределы узкого круга посвящённых и распространилась по всему миру.

Если древние мистики Меркабы стремились вслед за своими наставниками взойти через лабиринт небесных чертогов к Престолу Господа, если последователи Абулафии пытались по его примеру расшифровать тайны, заключённые в буквах Торы, то хасидам Баал Шем Това достаточно было просто слушать, как он рассказывает истории. Обучая своих приверженцев языку птиц и деревьев, животных, камней и звёзд, основатель хасидизма раскрывал перед ними все «тайны» каббалы.

В первый кружок хасидов, собравшийся вокруг Баал Шем Това, входило несколько человек, которые впоследствии сами стали великими вероучителями. Самым выдающимся из них был Дов Бэр, Маггид из Межирича, блестящий знаток Писания и странствующий проповедник. К Баал Шем Тову, прослывшему чудотворцем, Дов Бэр пришёл издалека в надежде излечиться от хронической болезни. Однако его ждало разочарование: Баал Шем Тов не исцелил Маггида, а только потратил время на пустые разговоры о том, как он однажды накормил своего возницу, когда тот был голоден. Огорчённый маггид попрощался с ним и вернулся на постоялый двор. Но часом позже в дверь постучали. Тот самый возница, о котором шла речь, передал, что Баал Шем Тов просит маггида вернуться. По-видимому, он хотел сказать ещё что-то. Маггид неохотно возвратился в дом целителя, и Баал Шем Тов попросил его истолковать один трудный отрывок из книги, излагавшей учение Лурии. Произнеся в ответ речь, которая самому ему показалась блестящей, Маггид умолк и стал ждать, что скажет ему Баал Шем Тов.

«Ты постиг только тело, но не душу», — промолвил наконец Баал Шем. И, поднявшись, начал сам толковать этот отрывок.

Внезапно маггида охватил жар, и он увидел, что вся комната залита ярким сиянием, которое померкло лишь после того, как Баал Шем Тов умолк. Убедившись, что наконец-то нашёл своего духовного наставника, маггид остался с Баал Шем Товом и прожил в его городе двадцать лет, а после смерти учителя стал его преемником.

Из непосредственного окружения Баал Шем Това вышли и другие учителя — Пинхас из Кореца и Иехиэль Михал из Злочова. Но именно Дов Бэр, Великий Маггид, как его стали позже называть, стал «голосом» Баал Шем Това и вынёс его учение в мир. Будучи самым учёным и начитанным из всех его ближайших учеников, Великий Маггид, тем не менее, лучше других умел передать простоту и спонтанность, с которыми его учитель подходил к опыту Небытия. Для этой цели он использовал антропоморфную модель тесных взаимоотношений между человечеством и Богом, в которых Бог предстаёт как учитель, а человечество — как ученик. Интересно, что ученики самого маггида трактовали его учение каждый по-своему. Наставник не требовал от них взаимного согласия и не заявлял, что одни толкования истинны, а другие — ложны. Он просто высказывал какую-то мысль или, следуя примеру Баал Шем Това, рассказывал историю, а хасиды из его кружка сами интерпретировали её по своему усмотрению. Знаменитый тому пример — ответ, который дал один из его учеников, рабби Лейб, на вопрос: «Чему ты научился в доме маггида?» Рабби Лейб сказал:

«Я ходил к маггиду не для того, чтобы послушать из его уст Тору, но для того, чтобы только посмотреть, как он расшнуровывает свои башмаки и зашнуровывает их вновь» <9>.

Другой ученик, рабби Аарон из Карлина, на тот же вопрос ответил: «Ничему». Когда его попросили объяснить, что он имеет в виду, Аарон сказал: «Ничто — это именно то, чему я научился. Я научился понимать смысл небытия. Я понял, что я — это ничто и, несмотря на это, я — это я» <10>.

Сорок из трёхсот учеников маггида сами сделались учителями. Самым знаменитым из них стал его внук, Дов Бэр из Любавича. Но молодой Дов Бэр учил совсем в ином стиле, чем его дед. Если Великий Маггид просто выдвигал предположения, позволяя своим ученикам истолковывать их самостоятельно, то его любавичский наследник жёстко очертил перед хасидами так называемые десять дорог к экстазу, сузив понимание медитативного пути к Небытию.

Второй великий учитель из кружка Баал Шем Това, рабби Пинхас, акцентировал экспериментальный аспект учения своего наставника, в первую очередь — взаимосвязь между экстазом повседневной жизни и Небытием. Пинхас разработал «доктрину умирания и воскресения», требовавшей также «устойчивой жизни в согласии со всеми существами на земле и во взаимодействии с общиной своих последователей» <11>.

Третий учитель, рабби Иехиэль, был более склонен к аскезе. Его учение, исполненное безраздельной любви ко всему сущему, равно одушевлённому и неодушевлённому, довёл до совершенства сын Иехиэля, кроткий и сострадательный Зев Вольф из Збаража.

Опасаясь возникновения еретических культов, наподобие того, который породил Саббатай Цви, ученики Баал Шем Тома из первого поколения сознательно не провозглашали себя пророками и воплощениями Божества, явившимися расчистить путь Мессии. Они держались в тени до тех пор, пока не получали от своих учителей повеления продолжить традицию. Если глава общины умирал, не назначив преемника, мистические товарищи сами избирали его из своих рядов. Последующие поколения присвоили Баал Шем Тову высокий титул цадика, но сам он никогда так не называл. Великий Маггид тоже считал себя всего лишь одним из вероучителей. Но уже в девятнадцатом веке их наследники вступили между собой в борьбу по вопросам законной преемственности, принялись налагать друг на друга «запрещения» и отлучения и порой даже заявлять о недопустимости браков между членами соперничающих общин.

Возрождение мессианства по сей день остаётся главной причиной разногласий в рядах хасидов. Ожесточённые споры по вопросу о пришествии Мессии в конце времён, впервые разгоревшиеся между Ясновидцем из Люблина и рабби Иегуди из Пжиши вскоре после смерти Великого Маггида, не утихают до сих пор между представителями Любавичского движения и их оппонентами. Некоторые хасиды толкуют в поддержку своих притязаний даже современные политические события, такие как нашествие Наполеона на Россию в девятнадцатом веке или образование государства Израиль в двадцатом столетии. Но, похоже, обе соперничающие стороны уже давно забыли, из-за чего, собственно, они враждуют. Более того, они не отдают себе отчёта в том, что сами мистические товарищества изначально были порождены страстной жаждой единения, а вовсе не нуждой в противостоянии.


jAntivirus